Явление Медеи

медея7

Медея явилась в пору цветения садов. Медея прозвучала диссонансом природному расцвету и обещанию жизни,  недолгому, драгоценному, реально существующему  прекрасному, и, возможно, поэтому ее звучание  вдвойне усилилось и сделалось всепроникающим.

До этого дня  казалось, что говорить о Медее для меня не составит труда: она не была любимым образом. Давным-давно ей было дано имя – «чуждая», и этим все исчерпывалось. Было впечатление (исходящее в основном из  разрозненных античных источников) о Медее как о хищном, эгоцентричном гении разрушения. Медея Светланы Логиновой этот устоявшийся стереотип разрушила, и нового, по счастью, не создала, ибо нет ничего более безжизненного чем стереотип. Эта Медея  совершенно живая – страстная, изнемогающая от не-любви, обреченная и обрекающая на уничтожение все к ней причастное. Характер, сотканный из противоречий – колющих, режущих, обоюдоострых.  Нет, она не перестала быть гением разрушения, но сколько открылось в ней потаенного, неочевидного, неявного. Многозвучность образа оглушительна. И эта власть мятежности и страсти не отпускает зал, превращая нас в соучастников  и почти сообщников, держит в напряжении все внутренние струны от первых реплик до финала. Такой Медее равновеликих не найдется – ни в той  театральной реальности, ни в этой повседневной. Исключительность героини обрекает ее на несоответствие любым канонам и, следовательно, на одиночество.

В спектакле монологов особенно ценен  и желанен прерывающийся действием диалог Медеи и Кормилицы (Галина Зонова). Как хороша  эта актриса своей абсолютной естественностью, удачно выбранной тональностью! Любящая душа, преданная Медее, страдающая за нее, готовая почти на все и понимающая тщетность своих надежд. Эти две героини, как внутренне противоречивое целое, настолько самодостаточны, что иногда кажется, что они не нуждаются в других. Впрочем, нет, за пределами текста пьесы Ануйя нашлось удивительно органичное дополнение – «Портрет трагедии» И. Бродского, блистательно исполненный режиссером спектакля Зоей Куликовской. Кстати, говоря о достоинствах исполнителей спектакля, нельзя не помнить, что за всем этим (как и за всем, что касается постановки) стоит режиссер, талант и мастерство которого очевидны и достойны всяческого восхищения.

Итак, оживший миф, творение Еврипида, пьеса Ануйя вспыхнули разом, ослепив искушенных зрителей третьего тысячелетья. Классическая трагедия надежд не оставляет, не так ли? Все обреченное гибнет в пламени всеразрушающего огня, всему конец, лишь пепел на руинах…

Но где-то продолжается жизнь, другая жизнь. Где-то другая царская дочь уже узнала неотвязную силу влечения. Темный демон вечен, как вечен и светлый Кайрос.  А что же остается нам – свидетелям действа, прошедшим путь сопереживания героям трагедии? Нам достается катарсис, просветление и очищение души, тот самый, на который уповал в свое время великий  ценитель театра Аристотель.