«Я ищу, я делаю из себя Человека»

KvJn3thd914Эпиграф.
 «…Ты был богов орган живой…».
(Ф.И.Тютчев «29 января 1837г.»)

 

    По большому счету каждый поэт — голос Бога на земле, и строчка Ф.И.Тютчева о А.С.Пушкине, взятая для эпиграфа, в полной мере может быть отнесена и к Иосифу Бродскому.

  Пьеса «Ниоткуда с любовью…» написана в Театре драмы и поэзии «Белый мост». Данный авторский спектакль создан на репетициях в совместной работе режиссера Зои Куликовской с актерами.

   Театр представил нам судьбу И.Бродского через его стихи разных лет. И такой режиссерский ход вполне закономерен и оправдан, поскольку в каждом стихотворении поэта есть размышления, надежды, воспоминания…

   В пьесе две части (1-я  ч. – «Империя СССР», 2-я часть – «Изгнание»), но спектакль идет как одно целое без антракта, чтобы не потерять общий темпо-ритм и атмосферу. Все картины четко и логично вытекают одна из другой, гармонично  сопрягая  жизнь поэта и его творчество.

   Звучит пионерская песня «Мы — пионеры Советской страны, нас – миллионы…», и  на открытую сцену, залитую светом, выходят марширующие пионеры. Алексей Жирнов, играющий Бродского, начинает спектакль, идущий  в форме рассказа от первого лица, в котором среда, окружающая поэта, – друзья и враги, школьники и взрослые, люди, встречавшиеся на пути поэта, – разыгрывается актерами театра. Формат роли «рассказчик-поэт» позволяет актеру дать и отношение к событию, и быть действующим лицом с первой картины и до финала.

   День из истории жизни необычного ленинградского мальчика, жившего в Стране Советов в самом красивом городе на свете, проходил вполне заурядно. Он завтракал под информацию о выплавке стали и гимн вождю, шел в школу, по пути сворачивая к реке. Прыгая по льдинам (в спектакле — стульям), спускался на лед и задавался вечным вопросом, — что делают рыбы под таким толстым льдом?

  До занятий оставалось 2-3 минуты, и мальчик прибегал в  школу, бросал пальто в гардероб и несся в класс, приготавливаясь слушать очередную идеологическую ахинею, иронично подкрепленную в спектакле звучащей музыкой очередного марша —  «Наши песни будут петь при коммунизме…».

   Отметим, что сюжетная структура выстроена режиссером так, что все время представляется на суд  зрителя два мира — внешняя сторона биографии и внутренний мир поэта (его стихи). Как  в кинематографе, совершенно четко выявлена кинолента жизни, выводящая два  соседних  «кадра-явления», позволяющих зрителю  познать истинный смысл  бытия и развития личности.  Зримая биографическая  жизнь, которая понятна любой публике, — своеобразный культтрегерский режиссерский прием, позволивший спектаклю систематично и постепенно  к финалу поднять зрителя на высоты духовной жизни главного героя, пройдя по глубоким поэтическим пластам  мира поэта. Бродский — Жирнов все время находится на грани —  общается с горним миром, но и открыт для мира и людей. Сложная поэзия Бродского раскрывается в спектакле, как «контр-мир» тому «правильному» миру, который угнетает его своей примитивной ритмикой быта.

   Внешний ритм вновь настойчиво вторгается маршевой песней «с…коммунистическим своим трудом», и комсомольцы  выходят на стройку. Возобновляется неспешный, но от того не менее внутренне напряженный, рассказ от первого лица. Место действия — завод «Арсенал», где работал Бродский. Актеры-рабочие заняты производством — складывают в штабеля принесенные детали (читай: стулья, функционирующие как универсальный модуль, обеспечивающий мобильность перехода картин).

   Завод, изготавливающий пушки, очень образно описывается Бродским-Жирновым, как «каменные джунгли с  радужными мазутными лужами», где «дуло зенитки, как отрубленная шея жирафа» проплывало на кране.

 Поэт разделил жребий «духовной окаменелости» монотонного существования миллионов людей на производстве. Бродский-Жирнов: «Наблюдать оставалось только погоду, лица и здания в этом централизованном государстве. Но к тому же, еще и язык, которым вокруг пользовались». Каждое жизненное обстоятельство давало юноше пищу для духовного труда, который в спектакле постоянно и психологически последовательно воплощается в виде  рожденных поэтических строф.

 И.Бродский с детских лет впитал в себя атмосферу Возрождения Северной столицы — «сумрак вожделения» Летнего сада, загадочность застывшего льда Невы, стройность архитектуры, узор оград и пр. Город Петра, — «моллюск  цивилизации», продолжал волновать память поэта всю жизнь. Неразрывная связь  биографии поэта и истории духа города, запечатленного в дворцах, парках и улицах, начинает звучать в первых лирических стихах.

 / О, как ты пуст и нем! / В осенней полумгле /  сколь призрачно царит прозрачность сада,/Где листья приближаются к земле/ великим тяготением распада.     / О, как ты нем! /Ужель твоя судьба /  в моей судьбе угадывает вызов, /  и гул плодов, покинувших тебя,/  как гул колоколов, тебе не близок? /  (…)/Мой дольний путь и твой высокий путь —  /теперь они тождественно огромны. ( «Сад»,1960г.)          

   Между тем  спектакль переносит нас в одну  из ленинградских библиотек, где происходит очередной сбор поэтической молодежи на тайное чтение стихов Бродского под видом лекций о марксизме-ленинизме. Увлеченность  актерского исполнения передается зрителю, попадающему под  очарование звучащих строк «Рождества» (1963.)- / Волхвы пришли. Младенец крепко спал./ Звезда светила ярко с небосвода./ Холодный ветер снег в сугроб сгребал/ Шуршал песок. Костёр трещал у входа/.

Или  его   «Воспоминаний» — /Я поднимаю руки/И голову поднимаю,/И море ко мне приходит/Цветом своим белесым./Кого мы помним,/Кого мы сейчас забываем,/Чего мы стоим,/Чего мы еще не стоим?(…)/Я ищу, я делаю из себя/Человека./ Ключевая формула в данном стихотворении – «Я ищу, я делаю из себя Человека».

   Стремление к духовной метаморфозе – к поиску и созданию Человека в себе становится одной из сверхзадач поэта, спектакля и постепенно вовлекаемого в непрерывный процесс  зрителя.

   На тернистом пути поэзии  Бродскому потребовалась воля художника, не изменявшего совести никогда, в чем убедило чтение стиха следующего участника студенческой сходки — Он верил в свой череп./  Верил./  Ему кричали:/ «Нелепо!»/ Но падали стены./ Череп,/Оказывается, был крепок./ («Художник» январь 1964)

  Интуитивно угадывая свой путь, как путь вечного странника, появляются на свет  строфы Бродского о пилигримах, звучащие на студенческом вечере,  —    Мимо ристалищ, капищ, / мимо храмов и баров,/ мимо шикарных кладбищ,/ мимо больших базаров,/мира и горя мимо,/ мимо Мекки и Рима,/синим солнцем палимы,/идут по земле пилигримы. («Пилигримы»1958).

   Поэт не питал особых иллюзий по поводу сущности мира —/ мир останется лживым, / мир останется вечным,/может быть, постижимым,/  но все-таки бесконечным. Бродский видел суровую земную правду —     /И, значит, не будет толка/  от веры в себя да в Бога./  …И, значит, остались только/ иллюзия и дорога./И быть над землей закатам, и быть над землей рассветам./ (…) Удобрить ее солдатам/Одобрить ее поэтам.  

«Удобрить ее солдатам. Одобрить ее поэтам», — здесь, к сожалению, констатация факта Бродским квинтэссенции установившегося порядка вещей на грешной земле.

    В конце студенческого вечера серьезные стихи о жизни завершаются лирической ноткой «Песенки» — /«Пролитую слезу/Из будущего привезу,/Вставлю ее в колечко./Будешь гулять одна,/Надевай его на/Безымянный, конечно./

  Но появившееся  ощущение внутренней тревоги за дальнейшую судьбу поэта закрадывается у зрителя уже после чтения  «Художника», где поэт  упомянул —  /Но на земле остались/ Иуды и Магдалины!/

   Еще более беспокойство возрастает после  сцены  Жирнова-Бродского, когда лирический герой спектакля, оставшись один и продолжая стихи о «Саде», пророчески догадывается о больших  жизненных изменениях   —      /Нет, уезжать! / Пускай когда-нибудь/  меня влекут громадные вагоны. /Мой дольний путь и твой высокий путь -/теперь они тождественно огромны… /(«Сад»,1960г.)                                                               

 И Бродский, к сожалению, оказался прав. Марширующей музыкальной издевкой — «Утро. Утро начинается  с рассвета…» открывается следующая картина из зала суда в Ленинграде. Слушается дело И.Бродского о тунеядстве. Сцена выстроена режиссером и сыграна актерами откровенно иронично. С упрямством птичьего клевания зерна Судья (Юлия Михайлычева) пытается  постоянно загнать И.Бродского в тупик своими протокольными вопросами, которые дублирует во время речи упрямо подскакивающий коротенький хвостик — косичка: -Чем вы занимаетесь?/-Пишу стихи./- У вас есть постоянная работа?/-Это работа.(…)/-Кто причислил вас к поэтам?/- А кто причислил меня к роду человеческому?/- Где вы учились?/-Я не думал, что это дается образованием./-А чем же?/-Я думал, что это дается от Бога.

   Из перекрестных допросов (удачный сюжетный ход) зрителю открывается начальный период биографии опального поэта, который работал до того на заводе фрезеровщиком, принимал участие в геологических партиях, писал свои стихи и переводил стихи кубинских писателей (поэт сотрудничал с секцией бюро переводов Советских писателей), а до суда был  принудительно помещен в психологическом диспансере  больницы Кащенко в Москве.

   Выступления свидетелей все более создают атмосферу фарсовой ирреальности происходящего. Общественный обвинитель Смирнов (Евгений Мартынов) истерично кричит: «Хам! Прощелыга!», требует лечить обвиняемого принудительным трудом. Трубоукладчик Денисов (Иван Сивохин), возмущенный поведением Бродского, гнусаво и занудливо рассуждает о множестве специальностей, которым необходимо долго обучаться, чтобы ими владеть, и требует ознакомить его с книгой Бродского.  Пенсионерка Николаева (Галина Зонова), проявив активную убогость мысли, раскритиковала стихи Бродского как «позорные и антисоветские»; праведный гнев ученого схоласта обрушила на Бродского преподаватель марксизма-ленинизма Романова (Мария Баландина). Прозвучало общественное поношение «упаднических стихов» поэта и призывы к высылке Иосифа Бродского из города-героя Ленинграда. И только Журналистка (Татьяна Парфенова) мужественно поддержала Бродского, взвешенно и мудро одобрив его стихи.

  Возникший шум спора стих при  оглашении приговора  о ссылке поэта на пять лет в Архангельскую область, с обязательным принудительным трудом. Венчает  картину своеобразного «шабаша ведьм»  музыкальная маршеобразная «радость» — «Утро. Утро начинается  с рассвета./Здравствуй. Здравствуй, ненаглядная страна./У студента есть своя планета. Это. Это – целина»/.

   «Целина» невспаханных душ, зародыши которых так и не увидели свет, – вот  еще одна из тем спектакля, говорящих не только о судьбе поэта-художника, но и зомбированного народа, попавшего под  колпак пропаганды.

    Необычность поэзии И.Бродского с его особой архитектоникой строфы, «неправильными» рифмическими периодами, («стихи Бродского непонятны трудящимся») по ощущению сходны разве что с пульсаром, который выбрасывает свою энергию, сообразно космическому непредсказуемому ритму- закону случайных чисел. Трудно свести в общую итоговую формулу закон «строфы Бродского», — схему рифмовки, тип клаузулы (окончания), размер, — и «понять» смысл звучания, его надо еще и прочувствовать, только это  даст правовой код  познать истинного Бродского.

  Вот, казалось бы, и нашелся смысл и природа строфистического дара И.Бродского…Но вновь весь звуковой ряд поэтического мира строфы «исчез», как нейтрино, и появился вновь уже в ином месте, качестве и смысле…

  Подобная особенность архитектоники  Бродского рождает ощущение в читателе/зрителе, которое можно было бы определить как «утомление» (ср.: «утомленные солнцем») души зрителя/читателя от поэтического пульсара, своеобразное «угнетение» нетронутой души мощным потенциалом  излучаемой Истины. Эту особенность действия поэзии и талантливо передал актер Жирнов, исполнение которого можно так же аналогично определить, как «угнетение талантом» посредством поэтического гения Бродского.

  «Волны-строфы» гармонично приливают и отливают, пробиваясь  к вашей сути. Результат  воздействия поэзии Бродского ощущается именно, как незаметно откуда взявшееся обволакивающее интеллектуальное побуждение к внутренней духовной перестройке, некая неизбежная необходимость, которая становится для слушателя/зрителя неизбывным гнетом обязательного постижения Истины и возделывания в себе Человека. Вот такое своеобразное «угнетение талантом», необходимое и полезное «утомление солнцем» и испытал автозаводский молодой зритель в тот вечер.

  «Непохожесть» поэта и его поэзии  на обыденную привычность у людей с ограниченным сознанием не могло не рождать враждебное отношение к личности Бродского, что и показано в спектакле в сцене суда.  Эту «угнетенность», «гнет», как нравственную необходимость Истины, это  «неудобство» в обычных этических и эстетических измерениях советского социума сразу почувствовали и прокурор, читающий приговор поэту, и «одноклеточные» работники предприятий, устроившие Иосифу суд.  Невольно пролитые краски «крокодильности» («я Бродского не читал, но скажу!») в аналогичных картинах спектакля призваны были подчеркнуть весь трагизм и ужас социального остракизма, которому подвергся поэт. Отсюда становится ясен  выбор  жанра постановки («Трагедия…Событие биографическое»), который и выдерживается по всей линии сюжета.

   Ссылка. Лирический герой  все чаще появляется на сцене один, рождается «Сонет»  о стране, где нет времени /еще ты пьешь глотками теплый воздух,/а я опять задумчиво бреду/с допроса на допрос по коридору/в ту дальнюю страну, где больше нет/ни января, ни февраля, ни марта./

 Солнце всходит, начинаясь с бравурной песни «Утро. Утро начинается с рассвета…». А параллельно с обычным ходом советской действительности неустанно  пульсирует другая духовная сущность- /Тут, захороненный живьем,/ я в сумерках брожу жнивьем./Сапог мой разрывает поле,/бушует надо мной четверг,/ но срезанные стебли лезут вверх,/ почти не ощущая боли./ И прутья верб,/вонзая розоватый мыс/в болото, где снята охрана, /бормочут, опрокидывая вниз/ гнездо жулана./

   Введение Журналиста в сюжет позволяет  показать более объемно  биографию и человеческие качества поэта в ссылке,  эмиграции и путешествиях по странам мира. Зримо сценически и как бы несколько косвенно присутствующий образ alter ego (второе «я», «другой» — лат.) выполняет функцию своеобразного собеседника и духовного контролера, вызывая воспоминания поэта. Идет диалог о ссыльной деревеньке в 14 дворов, где Бродского вначале принимали за шпиона, а потом так привыкли, что местная милиция, устраивавшая периодические обыски, стала просто приезжать, чтобы выпить водку.

   И снова волнами в зал идут располагающие к размышлению, дивные стихи-волны, рожденные в неволе./В деревне Бог живет не по углам,/как думают насмешники, а всюду/и честно двери делит пополам./В деревне он в избытке./

 Или вот еще —   /Снег сено запорошил сквозь щели под потолком./Я сено разворошил и встретился с мотыльком./Выбрался и глядит, как «летучая мышь» чадит,/как ярко освещена бревенчатая стена. (Зимним вечером на сеновале»;1965г.).

  И так — долгие полтора года!-/Дни бегут надо мной,/ словно тучи над лесом,/  у него за спиной/ сбившись стадом белесым./.

  Сценка с милиционерами, приехавшими  на очередную проверку ссыльного Бродского, вызвала оживление в зале своей бытовой узнаваемостью. Недалекий лейтенант-алкаголик (Евгений Мартынов)  и его помощник, инфантильный недотепа (Иван Сивохин), роются в бумагах, но найдя какие-то «биологические стихи» бросают затею с обыском, дабы пригубить для «сугрева» очередную бутылку водки.

  Трагедия поэта, замкнутого в крепость неволи, усугубилась еще и личными переживаниями, когда «чем стало для меня твое существование, не стало мое существованье для тебя.» В течение спектакля  раза  два покажется Любимая поэта, которая пройдет молчаливым свидетелем-призраком одинокого существования Бродского (в ссылке и за рубежом). Сложную актерскую задачу безмолвного проживания хорошо выполнила Яна Масленникова, поддержав нужный потенциал атмосферы картин.

   Прозвучали стихи разных лет. /- Сердце рвется к тебе,/И от того оно все дальше/ И в голосе моем все больше фальши./Но ты ее сочти за долг судьбе, не требующей крови.

/Ты забыла деревню, затерянную в болотах/Залесённой губернии, где чучел на огородах/Отродясь не держат — не те там злаки,/И доро́гой тоже всё гати да буераки. <1975>     

  /…В который раз на старом пустыре/я запускаю в проволочный космос/свой медный грош, увенчанный гербом,/в отчаянной попытке возвеличить момент соединения…  / (…) покуда призрак не ответит эхом./последним воплям зуммера в ночи.<1967г.>.

/Зачем лгала ты? И зачем мой слух уже не отличает лжи от правды./А требует каких-то новых слов, неведомых тебе-/Глухих, чужих, но быть произнесенными

   Короткая сценка о принудительной высылке предшествовала повороту глобуса, расположенного около левого портала сцены. На шаре закреплены два символа — статуя «Свободы» и Спасская башня Кремля. Поворот глобуса, переносит зрителя на Американский континент, круто меняя жизнь Бродского и течение всего спектакля.

  Диалог Журналиста с Бродским позволяет понять отношение поэта к  разного рода переменам: — Переезд дал вам возможность нового старта?/- Такого ощущения старта вообще не бывает./ — А ощущение продолжения?/- Это – да. Я занимаюсь своей внутренней жизнью: что случилось, что не случилось, какие внутренние ошибки совершил, сугубо внутренними делами./

    Мудрая взвешенность и ироничность И.Бродского к изменениям прозвучала в «Телемаке» — /Мой Телемак, Троянская война окончена./Кто победил, не помню./(…)/Милый Телемак, все острова похожи друг на друга./И мозг уже сбивается с пути, считая волны./

   События в период изгнания  отображены в спектакле эпизодическими явлениями в виде цепочки встреч и расставаний в Америке и Союзе. Здесь и звонок Бродского матери из Америки, и просьба отца (фио?) в УВД г. Ленинграда о переезде в Америку, и   отрицательная позиция Евтушенко (Роман Лисин) по отношению к Бродскому, и сценка в Союзе времен популярного в то время спектакля «Юнона» и «Авось» (песенка Кончитты), и знакомство с известным  актером балета Борисом Годуновым (Евгений Мартынов), эмигрировавшим в США.

    Главным источником поэзии и темой Бродского становится море, которое, «выплескивая» все новые и новые сюжеты, помогало воплотить свой вечный говор в зафиксированную строчку стиха

   Своеобразные поэтические звуковые мантры, которые лирический герой излучает в пространство зрительного зала, начинают набирать силу где-то с середины постановки и все более усиливаются к  финалу спектакля.

  Здесь «плотность» поэтического видения/описания мира доходит до апогея: поэт уже «парит» над действительностью, создавая другую, облагороженную силою своего духа и интеллекта мировую данность.

   Звуки прибоя, Поэт на берегу и, —  погружение зрительного зала в океан духовной поэзии, вибрирующей  десятками строк.

Ты ожил, снилось мне, и уехал/в Австралию. Голос с трехкратным эхом/окликал и жаловался на климат («Памяти отца: Австралия».1989).

/Посылаю тебе, Постум, эти книги./Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?/Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?/Все интриги, вероятно, да обжорство./   (…)/Нынче ветрено и волны с перехлестом./ Скоро осень, все изменится в округе/(…)/ Если выпало в Империи родиться,/ лучше жить в глухой провинции у моря.(« Письма римскому другу» (из Марциала).

   Ближе к финалу спектакля лирический герой  лишь дважды  выйдет  на «поверхность» из своего океана поэзии, признавшись Журналисту в своей любви к путешествиям и Венеции  — «Венеция – это лучшее, что-либо когда-нибудь созданное человеком». Венеция и станет его усыпальницей.

   Зритель все чаще видит Бродского-Жирнова в одиноких раздумьях о смысле бытия — И если за скорость света не ждешь спасибо,/то общего, может, небытия броня/ценит попытки её превращенья в сито/и за отверстие поблагодарит меня./

  Мизансцены  у моря  становятся  modus vivendi (образом существования)  главного героя спектакля. Тому особо поспособствовало такое большое произведение И.Бродского, как «Лагуна» (1973г.), сценически воспроизведенное с небольшими музыкальными паузами под звук плеска волн     —  /Адриатика ночью восточным ветром/ канал наполняет, как ванну, с верхом,/ лодки качает, как люльки; фиш/ а не вол в изголовьи встает ночами,/и звезда морская в окне лучами/штору шевелит, покуда спишь./1973г.

   Монолог поэтической сосредоточенности Бродского  прерывает сценка экскурсии в Мексике, где Бродский любовался пирамидами майя, на что последовало своеобразное поэтическое обращение «К Евгению» (1975г.) — Скушно жить, мой Евгений. Куда ни странствуй,/всюду жестокость и тупость воскликнут» / «Здравствуй, вот и мы!». Лень загонять в стихи их./Как сказано у поэта, «на всех стихиях…»/Далеко же видел, сидя в родных болотах!/От себя добавлю: на всех широтах.

   И вновь Бродский – Жирнов один в своих воспоминаниях о минувших чувствах —   /Я обнял эти плечи и взглянул/на то, что оказалось за спиною,/(…)/Но мотылёк по комнате кружил,/и он мой взор с недвижимости сдвинул./И если призрак здесь когда-то жил,/то он покинул этот дом. Покинул./.

   Звучит  «Элегия» (1982г.), как луч заката, осветивший ушедшую любовь —  Мы — только части крупного целого, из коего вьется нить к нам, как шнур телефона, от динозавра оставляя простой позвоночник».

  Пророчески предсмертным посланием выплескивается последний  протуберанец  гаснущего поэтического светила — Меня упрекали во всем, окромя погоды,/и сам я грозил себе часто суровой мздой./Но скоро, как говорят, я сниму погоны/и стану просто одной звездой./Я буду мерцать в проводах лейтенантом неба/и прятаться в облако, слыша гром,/не видя, как войско под натиском ширпотреба/бежит, преследуемо пером./(…)./И если за скорость света не ждешь спасибо,/то общего, может, небытия броня/ценит попытки ее превращения в сито/и за отверстие поблагодарит меня./

                                                             ***

  Спектакль Театра драмы и поэзии «Белый мост» выгодно отличается от многих других поэтических постановок тем, что доступно ведет диалог со зрителем о сложной поэзии, не замыкая ее в особый драгоценный сосуд только для посвященных. Душевный труд, поиск смыслов бытия, боль поэта, — все вошло в общий коллективный опыт автозаводского театрального вечера и стало достоянием каждого зрителя.

  Тема опального поэта заставила вспомнить советскую пьесу «Концерт Высоцкого в НИИ». И, хотя в ней Высоцкий не появлялся, а Бродский в нашем спектакле был все время на сцене, видна несомненная связь театральных времен. Это не просто эксклюзивный спектакль, а постановка, встроенная в общий театральный процесс, своеобразный мост культурно-нравственных времен, который держит режиссер и коллектив.  Более того, Театр драмы и поэзии «Белый мост» держит удар немалой сложности (исторический и воспитательный), поскольку провести подобный спектакль на учащуюся публику — большой риск и подвиг в известном смысле в наш прагматичный век не особо падкий на поэзию.

   В спектакле совпало все, – и  режиссер, и исполнитель главной роли, и ансамбль. Он увидел свет еще  в 2011г., когда  участвовал в фестивале любительских театров «Град Китеж» под председательством О.Ефремовой. Она высоко оценила и пьесу, и режиссуру, и игру; был присужден «Гран-при» фестиваля. К сожалению, «Бродский» идет не так часто, поскольку площадок для показа в ДК ГАЗ не хватает, но он в абонементе.

   В финале на сцену выходят все участники пьесы. Звучит комментарий: «И.А. Бродский умер 28 января 1996 года. Похоронен в Венеции, на кладбище острова Сан-Микеле». Раздаются трагические звуки «Реквиема», но «…печаль моя светла…», поскольку от  спектакля  исходит свет надежды, чистого дыхания и открытость обретенной свободы  Человека, создавшего себя.

 

Петров В.В.